April 8th, 2008

Криптография и свобода. Колея. Введение

 

Колея

1979 год. Брежневская эпоха надоела всем до чертиков. Масса анекдотов, частушек, сплетен на эту тему, а товаров в магазинах все меньше и меньше. Все последние годы заметно невооруженным взглядом: система катится вниз. Про победу коммунизма, записанную в действующей в то время Программе КПСС, уже почти не вспоминают, хотя все вступающие в партию пишут: «Устав и Программу КПСС признаю и обязуюсь выполнять». Людей, которые бы искренне верили во все эти сказки, практически нет, система натужно пытается эксплуатировать несмышленую молодежь, засылая ее с большой помпой и показухой то на БАМ, то на еще какую-нибудь «стройку века», и оставляя там без человеческих условий жизни. Газеты, радио и телевидение забиты «Ленинскими университетами миллионов», «Трудовыми рапортами ударников пятилетки», «Вестями с полей», «Хрониками трудовых вахт» и прочей подобной чепухой, от которой хочется напиться, что большинство и делает. Нормальный труд забыт, к работе отношение как к обязательному отбыванию положенного срока, скучному и бесцельному.

Это были мрачные, какие-то предгрозовые годы. Полно предчувствий, что несоответствие между словом и делом в проводимой в стране политике должно закончиться чем-то печальным. Чем именно, никто тогда предсказать не мог, но все шептались: куда мы катимся? Почему так стремительно отстаем от Запада? Везде невиданный ажиотаж вокруг качественных иностранных товаров: мебели, одежды, телевизоров, магнитофонов, просто купить практически ничего путного невозможно, везде очереди, списки, каждое утро надо бегать в магазин отмечаться, ловить момент, когда «выкинут» товар. Лучше живут те, у кого есть связи в торговле, кто может что-то достать, договориться, замолвить словечко. Слово «коррупция» еще под запретом, но фактически она уже расцвела пышным цветом. При реальном социализме важны реальные блага!

Что в таких случаях нужно, чтобы взбодрить страну? Масштабное шоу или маленькая победоносная война. А можно и то, и другое в одном флаконе. И вот, вместо обещанного наступления в 1980 году коммунизма, СССР готовится к проведению в 1980 году ХХ летних Олимпийских игр в Москве, а в конце 1979 года советские войска входят в Афганистан.

В связи со всеми этими событиями офицерам КГБ прибавили зарплату. Мы, молодые лейтенанты, только что выпущенные из 4 факультета ВКШ КГБ, сразу же получаем оклад 250 рублей, а это довольно много по советским меркам того времени. Выпускник обычного института, попадая на должность младшего научного сотрудника в каком-нибудь НИИ, как правило, получает 120-130 рублей. Но наш оклад состоит из двух частей: оклад по должности (130 руб.) и оклад по офицерскому званию (120 руб.), хотя военной формы в управлениях КГБ не носят.

Вот в таких условиях начиналась моя офицерская военная служба, хотя, конечно, «военного» в ней было очень мало. Больше все это походило на работу в обычном НИИ, в котором за счет специально подобранного состава сотрудников и относительно высоких окладов еще была иногда какая-то осмысленная работа, очень сильный коллектив математиков и обязательное отбывание на рабочем месте с 9 до 6. 
                                    

Collapse )


Криптография и свобода. Колея. Глава 1. Спецуправление.

 

Глава 1

Спецуправление

В КГБ начала 80-х годов было три управления, так или иначе связанных с криптографией и испытывавших потребность в выпускниках 4 факультета Высшей школы КГБ: 8 Главное управление, 16 не Главное, а просто управление, и управление правительственной связи, УПС без всякого номера и главности. Распределение обязанностей было такое.

                УПС – эксплуатация шифровальной аппаратуры на правительственных линиях связи, чаще всего – на спецмашинах, на которых члены Политбюро ЦК КПСС со страшной скоростью проносились по Рублевскому шоссе, на спецлиниях, связывающих Кремль с дачами на Черном море и в других местах. Про УПС многие узнали после путча 1991 года, когда оно оперативно отключило все каналы спецсвязи у Горбачева, изолированного в Форосе.

16 управление – дешифровальная служба, взлом шифров наших потенциальных противников, а также ненадежных друзей-союзников и просто всех тех, кто не придает должного значения криптографии.

8 Главное управление – обеспечение безопасности всех отечественных линий, где используется шифрованная связь, т.е. та криптографическая сила, которая должна была противостоять могучему американскому АНБ – агентству национальной безопасности, занимавшемуся сбором шифрованной информации по всему миру и взломом нестойких шифров. 8 ГУ КГБ СССР состояло из трех больших подразделений – управлений А, В и С, из которых управление А отвечало за безопасность дипломатической переписки, управление В – за безопасную выработку ключей и своевременное обеспечение ими всех нуждающихся, а управление С – Спецуправление – за все остальное: за контрольный криптографический анализ старых шифров, за разработку новых перспективных шифров, за инженерно-криптографическую защиту, за нормативную базу при работе с шифрами, за связь с промышленностью и прочая, прочая, прочая.

Вот здесь, в Спецуправлении, началась в 1979 году моя офицерская служба в КГБ, которая там же драматически и закончилась в 1993 году, не дотянув нескольких месяцев до заветных общих 20 лет выслуги, дающих право сравнительно молодому человеку 37 лет от роду на получение офицерской пенсии. Но, право, получать в 37 лет сравнительно высокую (по советским меркам!) офицерскую пенсию не за боевые заслуги, не за какие-то выдающиеся достижения, а за работу фактически в обычном НИИ, часто просто за просиженные штаны, за безропотность и послушание, в нашей стране несколько стыдно.

Основная часть Спецуправления (это слово всегда писали с большой буквы!) размещалась в Кунцеве, в здании, напоминавшем известное здание Совета Экономической Взаимопомощи на Арбате – раскрытую книгу. Только «страницы» этой книги были не выгнутыми, как в оригинальном СЭВе, а прямыми, и их было не две, а три, да и этажей поменьше. А так, по конструкции и по стилю – схожи, все из стекла (за что и прозвано было в народе стекляшкой), летом жарко, а зимой – холодно.

В Спецуправлении 8 ГУ КГБ СССР было несколько отделов, каждый из которых специализировался на каком-то определенном круге криптографических задач. Но давняя мечта руководства Спецуправления была одна – своя небольшая производственная база, свой «свечной заводик», который позволил бы хоть немного избежать зависимости от советской промышленности. Шифраппаратуру того времени никак не отнесешь к товарам народного потребления, она выпускалась по спецзаказам для специальных целей, но в ней все равно использовалась стандартная элементная база, стандартная советская электроника со стандартными советскими проблемами. Идея наладить выпуск «спецэлектроники» для перспективной шифраппаратуры овладевала умами руководства Спецуправления, порождая проекты один грандиознее другого. А начать эти проекты, как и полагалось в советское время, следовало со строительства.

Стекляшка занимала сравнительно небольшой по площади треугольничек на пересечении Молодогвардейской и Ельнинской улиц и в самом остром углу этого треугольника оставалось еще свободное место. Вот здесь-то и решили начать возводить криптографический «свечной заводик».

Это, как и многое другое при социализме, стало «народной» стройкой. В том смысле, что профессиональных строителей, как всегда, не хватало, и для выполнения самой тяжелой и низкооплачиваемой работы спускали (в приказном порядке) разнарядки офицерам Спецуправления. И вот молодые и полные энтузиазма выпускники 4 факультета Высшей школы КГБ начинали свою трудовую деятельность с того, что воочию наблюдают примерно такие картинки советской действительности.

Картинка первая. Паркет. Дефицитнейший материал, когда-то им устилали полы в жилых домах, но это было очень давно. Сейчас паркетом устилают полы только в элитных местах, к которому, просто по определению, должно относиться возводимое здание собственного «свечного заводика» Спецуправления. Но настилают паркет не рабочие-профессионалы, а солдаты срочной службы из какого-то строительного батальона. А офицеры Спецуправления им этот паркет подносят. Дело это было весной и то ли солдаты при этом больше о дембеле думали, чем о паркете, то ли вместо дуба, который, как известно, «годится на паркет, так ведь нет…», в нем использовали иные породы древесины, но только той же осенью уже молодые солдаты-салаги этот паркет отдирали, а те же офицеры его отодранный относили на свалку. Неправильно весной уложили, вздулся и рассыпался.

Картинка вторая. Экскаватор. Предназначен для копания котлована. Ну как тут не вспомнить бессмертное изречение: «У тебя работа в рублях, а у меня – в сутках». Работа экскаваторщика явно оценивалась в сутках и солярке, сожженной за эти сутки. Пока офицеры Спецуправления разносили и укладывали подвезенный бетон, экскаваторщик завел мотор на своем экскаваторе и бесследно испарился. Полдня непрерывно тарахтящий мотор экскаватора изображал его работу, а сам экскаваторщик занимался при этом видимо какими-то более важными делами. И все – практически в открытую, на глазах у офицеров КГБ, разносящих в это время бетон на носилках. 

Наверное каждый, кто жил в то время, таких картинок насмотрелся достаточно, это, может быть, интересно для нынешнего молодого поколения, проявляющего интерес к социализму советских времен. Самый лучший способ насытить подобный интерес – попробуйте покопать канаву от забора и до обеда.

В конечном итоге это строительное произведение вылилось в дополнительный трехэтажный корпус («пункт приема стеклотары»), вся территория  Спецуправления стала треугольной и полностью соответствовала магическому русскому числу три: три стороны у стекляшки, три этажа у «пункта приема стеклотары», и треугольный забор с колючей проволокой, все это хозяйство огораживающий.

Это были уже не первые мои уроки реальной жизни, реального социализма, его реальных строек. Еще при строительстве нового здания Высшей школы КГБ на Мичуринском проспекте нас, слушателей 4 факультета,  несколько раз использовали в качестве подсобной рабочей силы на «воскресниках». Но в Высшей школе был учебный процесс, часто отрывать от которого слушателей было все-таки сложно (тогда, а как сейчас – ничего определенного по этому поводу сказать не могу) . А здесь, в стекляшке, никакого учебного процесса уже нет, все являются военнослужащими, которые обязаны безропотно выполнять приказы начальства. Так и велись все стройки на объектах в управлении В на проспекте Вернадского и в стекляшке, а молодые офицеры, полные сил и энергии, еще раз вспоминали на них описанную Александром Солженицыным в романе «В круге первом» криптографическую шарашку.

Но по сравнению с 4 факультетом была все-таки одна существенная разница: глупостей, вроде «в первую очередь нам нужны хорошие офицеры, а потом уже хорошие специалисты» здесь уже в открытую не говорили и уровень интеллекта руководства Спецуправления был намного выше. Не было, как на 4 факультете, четкого разделения на преподавателей и начальников, все начальники – это, как правило, тоже математики, только делающие при этом такую работу, которую везде принято называть карьерой. И в треугольнике «офицер – чиновник – специалист» еще неизвестно, какая сторона должна быть больше, во всяком случае, для большинства этот треугольник был явно не равносторонний. Люди, попадая на руководящие должности, понемногу менялись, становились более важными и вальяжными, любили давать руководящие указания, выступать с общими рассуждениями на партийных собраниях (все сотрудники КГБ должны были быть коммунистами), постоянно находили недостатки у подчиненных. Но если на 4 факультете эти недостатки все время выражались в «неприческах» и плохо почищенных сапогах, то в Спецуправлении начальники очень любили до бесконечности вносить мелкие стилистические поправки в подготовленные их подчиненными статьи для издававшегося в 8 ГУ КГБ внутреннего научно-технического сборника.

У меня была возможность сравнивать 4 факультет и Спецуправление: и в одном и в другом месте я провел достаточно времени. 4 факультет – резко выраженный контраст между преподавателями и начальниками и в целом более свободная, раскрепощенная атмосфера. Здесь меньше думают о карьерных интересах, здесь более популярны профессионалы, люди, выделяющиеся по своим качествам из общей массы. Здесь, наконец, много молодых людей с еще не закостеневшими мозгами, не успевшими растерять свой идеализм, какие-то неуловимые и нетривиальные черты, по которым практически любой преподаватель, общаясь с ними, становится сам моложе и раскованнее. А Спецуправление – это уже машина, механизм, производство. Здесь нет начальника курса, подобного нашему Чуде, нет и такого коллектива, легкого на подъем, свободного, демократичного, раскованного, какой сложился в нашей учебной группе на 4 факультете. Все в Спецуправлении уже сами за себя, больше думают о карьерном росте, о начальственных перспективах, о смысле жизни и реальных ценностях в ней. Сказывается и возрастное неравенство: старшие коллеги более опытные и имеют больше прав, молодому специалисту еще предстоит доказывать, чего он стоит на самом деле. Обстановка в Спецуправлении показалась мне все-таки более скучной и серой, чем на 4 факультете, постоянные сплетни в курилке, одни и те же темы: кто и как делает себе карьеру, кого назначат начальничком, чего ожидать в ближайшем будущем… Да не хочу я ничего ожидать и расписывать свою жизнь заранее на 20 лет вперед: через три года выбиться в руководители группы, еще через пять – в руководство отделения и карабкаться в этой тихой и заезженной колее до седых волос. Хочется каких-то нетривиальных поступков, нестандартных решений, неординарных действий, не хочется быть таким, как все. Но это все, наверное, несбыточные мечты, реальность – вот она, гораздо проще и прозаичнее: разнарядка на стройку, дежурство по продовольственным заказам, высиживание каждый день с 9 до 6 за одним и тем же столом, глядя на одни и те же лица, политучеба после работы, одна и та же скучная и унылая обывательщина. И так – до пенсии? Ну уж нет, может быть, кому-то такая колея и по душе, но не мне. Год, два, а затем – искать выезд из нее.

                Один отдел в Спецуправлении занимал особое положение в самом что ни  на есть прямом смысле слова: находился не в стекляшке, а в обособленном старинном здании тюремного типа минутах в 15-20 ходьбы от стекляшки. Это был Теоретический отдел, в котором начальником был уже известный нам по лекциям по ТВИСТу Вадим Евдокимович Степанов. К нему-то я и попал сразу же после окончания факультета.
                                    

Collapse )

Криптография и свобода. Колея. Глава 2. У Степанова.

 

Глава 2

У Степанова

 

В 5 (Теоретическом) отделе Спецуправления работало около 50 человек, три отделения по 15-20 человек в каждом. Основной задачей отдела было проведение контрольных криптографических анализов действующей шифраппаратуры, выявление ее возможных слабостей и потенциальных опасностей, связанных с постоянным развитием вычислительной техники и криптографических методов анализа шифров. По действующим в те времена положениям, любая реально эксплуатируемая шифраппаратура должна была быть подвергнута контрольному криптографическому анализу не реже, чем один раз в 5 лет. Это довольно разумное положение, поскольку дать 100% гарантию стойкости на все времена никто не мог, криптографический анализ постоянно развивался, появлялись новые методы, новые люди, свежие взгляды. Сам криптографический анализ длился, как правило, около года и проводился следующим образом. Группе экспертов из 3 – 5 человек давали все предыдущие отчеты по анализу данной аппаратуры, подробное описание ее криптографической схемы, условий эксплуатации, требований, предъявляемых заказчиком аппаратуры, и за год надо было попытаться найти какие-то новые методы криптографического анализа этой схемы, которые позволили бы скинуть с предыдущих оценок стойкости 1-2 порядка.  Работа почти всегда чисто абстрактная, самой этой аппаратуры эксперты часто вовсе не видели. Конечно же, качество проведенного криптографического анализа очень сильно зависело от квалификации экспертов, от их криптографического кругозора, эрудиции, умения найти и применить какие-то нетрадиционные, нетривиальные подходы, заметить то, что было пропущено на предыдущих экспертизах.

В основном в 5 отделе работали сравнительно молодые ребята, еще не потерявшие вкуса к криптографии как к науке. Всячески поддерживались и поощрялись различные семинары, диспуты, споры, здоровая конкуренция за лучшую идею, за скинутые порядки с оценок стойкости. Степанов старался придерживаться баланса: половина людей в отделе заканчивала 4 факультет ВКШ КГБ, другая половина - МГУ, вроде как две разные команды, в которых «школьники» (4 факультет) обладали тем преимуществом, что были уже знакомы с криптографией, а приходящему на работу человеку со стороны требовался год-два на то, чтобы вникнуть во все тонкости криптографических методов.

Но одними контрольными криптографическими анализами занять столько людей было невозможно. Отдел вел еще несколько перспективных НИР, в которых пытались предугадать возможности развития криптографии и вычислительной техники в будущем, появление новых направлений в анализе и синтезе шифров, проблемы искусственного криптографического интеллекта. Тут было огромное поле для различных дискуссий, для проявления остроумия и юмора (ТИКИ – КИКИ – теория искусственного криптографического интеллекта – конкретный искусственный криптографический интеллект), но сейчас, спустя почти 25 лет, стало ясно: с перспективами наша криптографическая наука явно промазала. Американцы, с их идеями открытых ключей и электронной подписи, с их коммерческой криптографией оказались куда более практичнее. Конечно же, идеи системы с открытым распределением ключей У. Диффи и М. Хеллмана, впервые опубликованные в 1977 году, были известны, но отношение к ним тогда, на рубеже 80-х годов, было весьма настороженное. По привычке считали их какой-то уловкой американских спецслужб, своего рода «криптографической провокацией», призванной сбить с толку развивающиеся страны, внедрить у них эту систему, которую американцы, зная «потайной ход» в ней, затем смогут вскрывать. Про развитие электронной коммерции в то время думать никому не приходило в голову: для советской экономики вполне хватало коммерции по блату или с черного хода.  Основная забота была о военных шифрах, а в них использование сравнительно новых американских идей было абсолютно нереальным.

Еще один вызов, который бросили американцы в то время – это DES, Data Encryption Standart. Открыто опубликованная криптографическая схема, в то время, как в СССР все, что было прямо или косвенно связано с криптографией, подвергалось тщательному засекречиванию. Такая система была заложена еще Сталиным и сохранялась до 90 годов практически в неизменном виде. Доходило до анекдотов. В 1986 году издательство «Радио и связь» в плане изданий на 1987 год опубликовало анонс книги Д.Конхейма «Основы криптографии». Книга зарубежного автора, в ней содержались только общеизвестные понятия, описание американского DES, самые тривиальные подходы к его криптографическому анализу. Реакция 8 ГУ КГБ СССР была однозначной: запретить. Весь тираж был объявлен ДСП (Для служебного пользования) и направлен в закрытые спецбиблиотеки управлений КГБ. Но план издательства был уже широко опубликован и в издательство начали приходить заявки на эту книгу. Все эти заявки издательство пересылало в 8 ГУ КГБ СССР, где, прямо на моих глазах, происходили следующие сцены.

 

-          Так, Дальневосточный военный округ. Ну, тут все ясно.

-          А это что? Мурманское морское пароходство? Ну-ка, разберитесь, кто это там так шибко заинтересовался криптографией, что они лезут, куда не следует!

 

Как мотыльки на ночной свет, полетели на анонсированную книгу все подпольные и полуподпольные криптографы. А в 8 ГУ КГБ СССР только и оставалось, что наладить их учет и контроль.

Почти такая же история, только уже с несколько другим сценарием, повторилась почти 10 лет спустя. В 1995 году был принят Указ Президента России № 334, в котором на любое использование криптографических средств требовалась лицензия ФАПСИ. К тому времени в России уже было множество коммерческих банков, использовавших различные системы шифрования и электронной подписи. Дальнейшее продолжение этой истории слишком тривиально, чтобы уделять ей здесь внимание, система и через 10 лет осталась практически той же. 

Но вернемся к DES. Взломать DES предлагали всем желающим, и уж Теоретический отдел не мог остаться от этого в стороне. «Если вы найдете способы взлома DES, то я сразу же буду докладывать об этом на очень высоком уровне» - так выступал перед нами генерал, заместитель начальника Главка. Но, к чести 5 отдела, сильно напрягаться над попытками взлома DES никто не стал. Ломовая и тупая схема, которой не коснулись ни красота, ни изящество, ни оптимальность выбранных параметров, ни простота реализации. Но к ней было приковано высочайшее внимание! Получить какие-то красивые результаты и написать диссертацию на анализе DES было очень трудно, а завоевать внимание начальства – очень легко. И вот с конца 70-х годов  в 5 отделе стали заниматься «криптографической теологией»: как малость приукрасить DES, чтобы немного скрыть его уродства, но в то же время (не дай бог!) не раскрыть при этом каких-то своих криптографических тайн.

В те времена – начало 80-х годов – расклад «криптографических сил» в 5 отделе был примерно следующим:

1 отделение – «криптографические законотворцы», те, кто занимался разработкой новых требований к перспективной шифраппаратуре (об этом речь пойдет впереди), а также разработкой советского стандарта шифрования, основанного на схеме типа DES. Кузница кадров для будущих криптографических чиновников.

2 отделение – вероятностники, то есть те, кто, в основном, специализировался на статистических методах анализа шифров. Их любимыми объектами были «балалайки», традиционные электронные шифраторы, работающие с битами на  элементной базе 60-х годов, состоящей из типовых логических элементов.

3 отделение – алгебраисты, те кто специализировался на алгебраических методах криптографического анализа. Здесь, помимо анализа традиционных «балалаек», были люди, занимавшиеся разработкой шифров на новой элементной базе, а также, те, кто изучал и анализировал появившиеся новые американские идеи открытых ключей.

Мне посчастливилось попасть к алгебраистам.

Между алгебраистами и вероятностниками всегда шли острые дискуссии на тему, чья же вера более истинная, и кто приносит больше пользы в криптографии. К «криптографическому законотворчеству» отношение во 2 и 3 отделениях было примерно такое же, как к политинформациям: спущено сверху, значит кому-то надо. Никто не верил, что разрабатывая новые требования или приукрашивая DES, можно получать какие-то красивые и полезные научные результаты, но приказ начальства – закон для подчиненных.

«Криптографическое законотворчество» не было доминирующим в Теоретическом отделе. Большинство людей стремилось к самостоятельной научной работе, писали и защищали диссертации, искали новые, оригинальные решения. Мне кажется, что Степанов был более расположен к таким людям, поскольку его собственный интеллект и кругозор был необычайно широк. Он досконально вникал во все отчеты, выполненные в отделе, поэтому все написанное, прежде чем попасть к Степанову, проходило через неоднократные обсуждения, проверки, споры. Наверное, любой другой подход неизбежно привел бы к фикции, к имитации бурной деятельности, к обесцениванию криптографического анализа, ведь даже если американцы и нашли какую-то слабость в наших шифрах, то вряд ли об этом станет известно. Вопрос о «критерии истинности» выполненных в 5 отделе работ, как правило, решался окончательным мнением Степанова, а придумать тут что-либо другое было невозможно.  С другой стороны, наличие сильного лидера всегда благоприятно влияет на коллектив, вызывает естественное желание подтягиваться до его уровня, нацеливает на более трудные задачи. Сколько подобных примеров известно в нашей истории: С.П.Королев, И.В.Курчатов, А.П.Александров, М.В.Келдыш и многие другие. А если взять не науку, а, к примеру, спорт, то и здесь влияние одного человека, неординарной личности, трудно переоценить. Как не вспомнить советскую хоккейную сборную времен А.В.Тарасова, редко знавшую поражения, а все больше победы, добываемые тяжелым трудом.

И начальник Теоретического отдела тоже был из тех людей, кто явно выделялся из общей массы, кто был на голову выше своих подчиненных, причем выше именно в силу своего интеллекта, образованности, знаний, а не административного положения.   

Мой приход в 5 отдел очень символично совпал с одним событием: в здании, где располагался отдел, в это время начали ломать советскую ЭВМ «Весна». Весь двор был заставлен мусорными контейнерами с платами и схемами (которые не микро), составлявшими раньше hardware этого очередного чуда техники. Увлекаясь в детстве сборкой транзисторных радиоприемников, я с ужасом прикидывал количество выкинутых транзисторов, диодов, конденсаторов и сопротивлений, которые всегда были дефицитом и предметом моего неутомимого поиска по разным радиомагазинам. Здесь же были совершенно иные единицы измерения, не штуки, а ящики, контейнеры, кубометры. Душа не выдержала, и не только у меня одного. Около этих сокровищ стали появляться и другие люди с плоскогубцами и кусачками и одна из последних моделей чисто советских ЭВМ приняла чисто советскую смерть.  

Примерно через год какими-то неведомыми путями Спецуправление умудрилось закупить американский компьютер (тогда еще не персональный, а многопользовательский) Hewlet-Packard и установить его в стекляшке. И сразу все почувствовали разницу! Цивилизованные клавиатура и монитор, диалоговый режим работы, нет никаких перфолент и перфокарт, простой язык программирования BASIC, вместо машинных кодов и примитивного ассемблера, с которыми мы имели дело на «Руте-110» на 4 факультете. Этот компьютер сразу же стал центром всеобщего притяжения, а уж в 5 отделе – тем более, ибо располагался в стекляшке, где не было своего «отдельского» начальства.  Фраза «Я пошел на машину» стала любимой для многих сотрудников, желающих обрести некоторую свободу творчества, особенно после обеда.

Но все же основная работа в Теоретическом отделе была с карандашом и бумагой. Строгие математические факты, доказанные теоремы и вытекающие из них оценки стойкости шифров – вот та продукция, которая требовалась от теоретиков. Разобраться с криптосхемой, вникнуть во все ее особенности, сильные и слабые стороны, а затем попытаться взглянуть на нее по-новому, свежим взглядом, с другой стороны. Этого уже нельзя прописать ни в каких инструкциях и приказах, это процесс творческий, решение может прийти неожиданно и внезапно, а можно и «зациклиться», гонять взад-вперед одни и те же идеи, не двигаясь с места. И вот тут важна обстановка, та атмосфера, в которой приходится работать теоретику. «Сидя все время на рабочем месте, работать по-настоящему невозможно» - такими словами меня встретили в отделе. Собрав полсотни математиков в одном месте, установив жесткий режим работы: с 9 до 6 вечера, невозможно добиться от них свежих идей. Очень часто самые красивые результаты получались не благодаря, а вопреки такому режиму: кто-то приноровился работать дома вечерами и ночами, отсыпаясь днем на работе, кто-то старался почаще брать больничный, библиотечные дни или аспирантский отпуск. Степанов все прекрасно понимал, но ничего поделать не мог или не хотел. Не мог он объявить во всем отделе свободный график работы, потому что все мы были действующие офицеры КГБ и подчинялись общему распорядку, установленному в Конторе.

Приход на работу – ровно в 9.00. Ежедневный обход контролера: все ли реально присутствуют на своих рабочих местах? Первые два часа, до 11.00 – творческое время. Все всегда дружно пытались договориться: ну давайте хоть первые два часа, пока голова еще свежая, никто никого не будет дергать, пусть будет возможность  хоть немного спокойно поработать. Все эти благие намерения про творческое время быстро забывались, верх брали повседневные житейские проблемы: распределение продуктовых заказов, сдача партийных и комсомольских взносов, обсуждение бурных дебатов на последнем партсобрании, слухи о возможных новых назначениях и перемещениях людей и многое, многое другое в том же духе. Ровно в 11 – пятнадцатиминутная физкультурная пауза, которую, по традиции, в первые годы моего пребывания в отделе использовали под шахматные блиц-партии, а позже, после появления персональных компьютеров, – под компьютерные игры. Ожидание обеда, и обед в столовой, после которой многие вознаграждались хроническим гастритом. Военная часть, столовую обслуживали солдаты из местной роты охраны, практически никаких контролеров, интеллигентная обслуживаемая публика, которая не будет поднимать скандала из-за некачественной пищи. Примерно через год я пришел к твердому убеждению: а ну ее в болото! Проще приносить из дома бутерброды и термосы с горячим бульоном, чем добровольно, за свои деньги, загибаться в этой травиловке.

Ну а после обеда – мучительное ожидание конца рабочего дня. Как же медленно ползет время! Все проблемы уже обсуждены и переговорены с утра, все мысли в голове начисто перебиваются буйным обедом в желудке, перед тобой раскрытая тетрадь, гора предыдущих отчетов и часа четыре времени, оставшегося до финального свистка. Самое ненавистное время, ни разу ничего путного за это время мне в голову не приходило. И так каждый день, одно и то же, за редкими исключениями. Тоже ведь своеобразная школа выживания, в которой самое главное – не опуститься до уровня, когда эти повседневные проблемы вытолкнут все остальное из головы, когда забудешь о своем образовании, квалификации, призвании, займешься одной общественной или партийной работой, превратишься в заурядного сплетника и пустомелю из курилки.

Довольно быстро я понял, что такой образ жизни – не по мне, хотелось живой, интересной работы, хотелось видеть реальные результаты своей работы, которые можно выразить не только абстрактными теоремами, а чем-то иным, более приземленным, более понятным, более очевидным. Чтобы критериями успешного завершения работы были не одобрительные слова даже такого авторитетного человека, как Степанов, а что-то другое, тоже простое и понятное практически любому. У авиаконструктора, например, есть такие критерии: если его самолет успешно прошел летные испытания, значит он все сделал правильно, если у агронома вырос хороший урожай, значит он тоже сделал все верно. Да в том же 16 управлении, если вскрыли шифр, прочитали открытый текст – безусловный успех, заслуженная награда. Но в Теоретическом отделе 8 управления КГБ таких критериев чаще всего не было, случаи, когда удавалось «колонуть» какой-то свой действующий шифр были, во-первых, крайне редки, а, во-вторых, расколоть шифр с помощью абстрактного его анализа – это одно, а реально прочитать шифрованную переписку – это совсем другое. Отдел плодил кучи отчетов, статей в закрытые научно-технические сборники, проводил массу фундаментальных и прогнозных исследований, казалось, что собранные в одном месте сильные математики способны предложить новые оригинальные идеи, которые будут конкурентоспособны с последними американскими достижениями в криптографии. Но часто приходилось слышать такие речи:

 

-          На самом деле мы здесь в резерве, на случай непредвиденных обстоятельств. А все эти теоремы – это так, чтобы не было скучно сидеть.

 

В триаде «специалист-офицер-чиновник» далеко не очевидно, что специалиста надо было ставить на первое место.

Но все же основное мое впечатление от времени, проведенном в отделе у Степанова – это очень сильный коллектив, в котором есть общепризнанный лидер, а у большинства сотрудников есть желание походить на такого лидера, достичь его уровня, составить ему конкуренцию. Такого коллектива мне, к сожалению, за всю последующую жизнь встречать больше не довелось. И любой молодой выпускник 4 факультета, попадая к Степанову, невольно впитывал в себя такие качества, как строгая логика в рассуждениях, подчинение их какой-то определенной цели, умение сразу же отличить реальные аргументы от пустой фразеологии, оценка человека по реальным результатам его деятельности. И эта степановская школа оказалась очень полезной во всей моей дальнейшей биографии, а прошедших ее людей потом приходилось встречать в таких организациях, как Газпром и Сбербанк. 

Collapse )